К 115-летию со дня рождения В.А. Каверина

КАВЕРИН ВЕНИАМИН АЛЕКСАНДРОВИЧ
6 (19) апреля 1902 г. – 2 мая 1989 г.
115 лет со дня рождения

Заметки о чтении (фрагменты)
Брат, научившийся читать гораздо раньше, чем я, начал сразу с Шерлока Холмса, но не с конандойлевского, …а с санкт-петербургского, выходившего тонкими книжками, стоившими лишь немного дороже газеты. …
Брат рассказывал, останавливаясь в неожиданных местах, хохоча и восхищаясь. Я слушал его, чувствуя, как сладкая холодная дрожь бежит по спине, шевелит кожу на голове, покрывает звёздочками онемевшие ноги.
Это слушанье, эта пора «до чтения» странным образом повлияли на меня, заронив сомнение в необходимости книги. Без особенной охоты я учился читать. Зачем мне этот скучный, продолговато-прямоугольный предмет, в котором живые, звучащие слова распадаются на беззвучные знаки? Что мне в книгах, за которыми нет тёмного, как на иконах, цыганского лица няни? Нет усталого лица матери, приходившей ко мне перед сном в халате, без валика в волосах, – тогда женщины носили валик. Она любила рассказывать о дудочке, которую пастух срезал на могиле Иванушки, и дудочка заиграла, запела. …
Но вот наступили – и очень скоро – первые чтения. Теперь я знал, что в сказках далеко не всё правда, а многое – неправда. У Кота в сапогах не было сапог, Иванушка-дурачок никогда не мчался на Сивке-бурке, вещей каурке. …Но для поющей дудочки в душе осталось особое место. Всё было неправдой, а дудочка если и была неправдой, так какой-то особенной, которая важнее, чем правда.
Чем же были для меня первые книги – «Серебряные коньки», «Маленькие женщины» и «Маленькие женщины, ставшие взрослыми»? Они были для меня историями, которые кто-то выдумал, а потом записал, потому что ему некому было их рассказать. Не станет же взрослый человек записывать для себя эти выдумки, интересные только детям? Мне инстинктивно хотелось, чтобы они были не напечатаны, не сложены из букв, не спрятаны в картонные переплёты, а рассказаны. Разумеется, я тогда не знал, что именно так и были созданы лучшие детские книги – «Алиса в стране чудес», сказки Перро и Андерсена. Сперва рассказаны, а потом записаны. Я убеждён и теперь, что для детей надо писать именно так.
Мне кажется, что главная черта детского чтения – театр для себя, непреодолимая и естественная склонность к театральной игре. Любовь к превращению себя и других, начинающаяся очень рано, с двух-трёхлетнего возраста, сопровождается беспрестанной инсценировкой, в которой действуют созданные детской фантазией маски. В этом отношении дети мало отличаются от профессиональных актёров. …
В чтении первых книг невольно участвует эта ставшая привычной любовь к перевоплощению. Театр для себя вдруг получает свет, реквизит, декорации, кулисы. Начинается – по меньшей мере, так было со мной – лихорадочное, неутолимое чтение.
Автор – это характерно – безымянен, неведом, почти безразличен: Густав Эмар, Фенимор Купер. Кто стоит за этими загадочными именами? Жив или умер этот писатель? Когда, с какой целью он написал свою книгу? Не всё ли равно! Так, в отличие от растущего год за годом реального опыта жизни, создаётся другой, особый опыт – опыт «над», «вне». Скрещение двух миров наступило, когда среди окружавших меня и могущественно увлекавших в разные стороны книг я впервые стал отбирать, отличать одни от других.
Мне кажется, что психологический портрет писателя, его образ сложился в сознании, потому что я читал не отдельные книги, а целые собрания сочинений, от первого до последнего тома. В этом внутренне связанном чтении мне всегда слышалось что-то музыкальное – взлёты громкости, повторение мелодии, чувство времени, которое у каждого писателя было своим. Тургенев был медленен, его короткие романы казались длинными. У Гончарова длинноты превращались в протяжённости, которые не хотелось читать. Достоевский был быстр, стремителен, энергичен, требователен, зол. Он заставлял читателя надолго останавливаться там, где это было для него необходимо, чтобы снова обрушиться на него серией немыслимых, скандальных ударов. Но каждый из них был связан ещё и с обстоятельствами моей собственной жизни.
Тургенев – это был длинный, ленивый летний день на каникулах 1913 года, когда, не расставаясь с книгой, можно успеть так много. Это – ловля пескарей где-нибудь за городом, в Черняковицах, не на удочку, а руками или фуражкой. Это – долгое, интересное купание на Великой, когда можно нырять с мола и плыть поперёк волны, которую поднимает идущий из Черехи в Псков пароходик. Это – гимназическая куртка, накинутая на голое тело, потому что стоит ли одеваться, чтобы сбегать домой за парой котлет и горбушкой посоленного хлеба?
Диккенс навсегда связался в памяти с первой в моей жизни библиотекой.
В большой комнате на втором этаже деревянного дома – длинные столы, над которыми висят керосиновые лампы-«молнии» с пузатыми стёклами. За барьером – дама в чёрном платье с белым воротничком. Она негромко спрашивает, что мне угодно, и, усомнившись в моём праве на абонемент (я был лишь немного выше барьера), всё же выдаёт мне «Давида Копперфильда». Я нахожу свободное место, раскрываю книгу – и не могу читать. Я поражён.
В городе ещё позвякивают звоночками двери магазинов, плетутся извозчики, цокают по булыжнику копыта. На Сергиевской, как всегда по вечерам, – гулянье: гимназисты и реалисты в заломленных, измятых для шику фуражках гуляют с гимназистками… Шумят, перебрасываются шутками, смеются.
А здесь, в библиотеке, в полной тишине слышен только шелест переворачиваемых страниц. Здесь – читают. Я – читатель. …
Впервые я увидел себя со стороны. Да, мы такие же, как все, но ещё и другие. Мы не участвуем в том, что происходит в городе. Мы читаем…
Итак, я собирал – и не без успеха – книги Вельмана, Полевого, Сенковского, Кукольника, Марлинского, Одлоевского, Бегичева, Ушакова, Масальского, Калашникова, отдельные номера «Библиотеки для чтения» и «Энциклопедического лексикона» Плюшара. ... Разумеется, я покупал не только писателей тридцатых – сороковых годов. Меня интересовали редкие книги, не имевшие никакого отношения к литературе. И до сих пор в моей библиотеке можно найти «Хиромантию, или вернейший способ угадывать судьбу по линиям рук», «Поваренную книгу XVIII века», «Ведьмы и ведьмовство», «Блатная музыка, или Жаргон тюрьмы» и другие. Меня интересовали старые путеводители по Волге, по Крыму. Перелистывая их, я как бы предвидел, что они могут пригодиться для будущей работы.
Но и среди новых книг попадались редкости. Так, однажды мне попалась тонкая, большого формата книга, напечатанная в Москве в 1918 году на ломкой, серой бумаге. Подобно Маяковскому, напечатавшему поэму «Владимир Маяковский», автор назвал книгу своим именем – «В.В. Кандинский» – и выпустил с подзаголовком: «Текст художника». Это – опыт автобиографии, попытка объяснить сложный и, однако, вполне определённый путь, который привёл художника к беспредметному искусству. …В этих искренних признаниях я впервые столкнулся с попыткой заглянуть в то, что происходит в сознании художника, прежде чем он берётся за кисть.